Умейте задавать правильные вопросы
***
На светофоре загорается красный свет. Я останавливаюсь - на крайней левой со включённым левым поворотником. Чёрный танк за мной - со стёклами темнее моих волос, номерами стоимостью более полутора миллиона драм - оглушает всю улицу непрерывным гудком.
Зажигается зелёный. Я начинаю сворачивать налево. Танк мечется на правую от меня полосу, чуть не врезавшись в проезжающую машину, стекло водителя опускается и потный кабан с золотой цепью тяжелее меня, высовывает руку:
- Ара, не будь ты девушкой, сказал бы пару ласковых.
- Идиот, - отвечаю я, - красный свет не заметил?
И разворачиваюсь. Чёрный танк, который уже поворачивал налево, делает в самом центре перекрёстка круг, опять едва не раздавив букашек вокруг и мчится за мной. Я не останавливаюсь. Танк обгоняет меня, прижимает бампером к обочине, опускается пассажирское стекло и кабан орёт парню, сидевшему рядом со мной:
- Араааа, ай ….., ты мужик или тряпка? Выходи из машины, будешь отвечать за длинный язык своей девушки, ай ….
И сам выкатывается из машины. Следом за ним с заднего сидения выскакивают три амбала. Пожилая женщина на пассажирском сидении со слезами шепчет мне:
- Балес, уезжай, не связывайся с ним, ты не знаешь кто это. Не давай парню выйти, живым ты его больше не увидишь.
Уехать я не могу, придавленная к обочине бампером танка. Нажимаю на кнопку, щёлкает центральный замок. Кабан уже у пассажирского сидения моей машины - нещадно матерясь, пытается вытащить парня из полуоткрытого окна. Амбалы стоят позади, опустив глаза. Женщина продолжает шептать мне в левое ухо:
- Не отдавай ему парня, он убьёт его, ты его не знаешь… боже, боже, кого я воспитала…
Я обеими руками удерживаю друга, который пытается снять чудом заклинивший ремень безопасности и попутно орёт в окно:
- Чью маму ты упомянул??? Подожди, я сейчас выйду!
Амбалы поднимают глаза. В них жалость. Женщина продолжает плакать.
- Подождите, - кричу я в мерзкую, мерзкую, мерзкую морду кабана. И скороговоркой продолжаю: - Я прошу прощения. Я была неправа. Я должна была немедленно поехать (на красный свет) на ваш гудок. И за «идиота» простите. Я плохо переношу жару, вот и вырывается всякое. А он вам не может ответить, потому что, потому что… он… слабоумный.
- Что ты несёшь? - расширяет глаза парень.
- Да, да, - продолжаю я. - Я его из психушки везу. Мне сказали «забирайте вашего психа, у нас мест нет», вот везу его домой.
- Оно и видно, - бормочет кабан.
Кабан выпускает его футболку. Кабан приказывает одному из бугаев освободить мне дорогу. Женщина украдкой показывает поднятый вверх большой палец.
И мы уезжаем от чёрного танка. По улице Арцаха. Ехать ещё минут 40, и всё это время и выслушиваю, как меня ненавидят и никогда не простят это унижение. Я молчу. Мне не до чужого унижения.
Я хочу врезаться в первый попавшийся столб и умереть - ведь отныне меня будет преследовать эта сцена: я (со своим болезненным самолюбием, непомерной гордостью) сделала униженное и покорное лицо и попросила прощения у твари, которую вообще-то нужно было во благо человечества ещё при рождении утопить где-нибудь.
***
Февраль. Невероятно холодный февраль. Я выхожу из душа и начинаю сушить волосы перед большим зеркалом в коридоре. И слышу визг. Бросаюсь к окну. Уличные фонари высвечивают знакомую до жути (в прямом смысле) машину Юниграфа.
Славный глава муниципалитета Авана, всеми любимый Тарон Маргарян тогда очищал аванские улицы от бродячих собак. Затем организовал вывоз мусора три раза в день, чтобы предотвратить нашествие новых.
У машины стоят два мужика. У одного в руках ружьё. Они смеются маленькой собачке, которая не обращая внимания на направленное на неё дуло, вылизывает мужику ногу и машет хвостом. Ещё бы. Её любят и кормят жители трёх высоток, она вообще ничего не знает в этой жизни, кроме любви. Она - единственная из стаи, кто осталась жива на нашей улице.
- Подождите! - ору я в окно, - не трогайте, это моя собака!
Скатываюсь с девятого этажа, выбегаю из подъезда. Мужик, не прекращая смеяться, нажимает на курок. Мне кажется, много-много раз, долго-долго, медленно-медленно. Пока я преодолеваю нескончаемое расстояние между нами в несколько шагов.
Собака лежит на боку. В её глазах удивление. Красная струя выходит из-под неё и как-то виновато стекает к моим ногам. Я бросаюсь на мужика с ружьём. Другой хватает меня за плечи. Сквозь пелену слышу:
- Если твоя собака, что же она делала на улице?
- Подай в суд, в полицию позвони, - усмехается существо с ружьём.
Подай в суд. В полицию. На Чёрного Гаго.
Полтретьего ночи. Всего полтретьего ночи. Во многих окнах зажёгся свет, за многими занавесками видны силуэты, но ни один из мужиков, месяцами любовно кидавших собаке кругляшки колбасы, не вышел на улицу.
Сквозь ту же пелену я вижу, как они садятся в машину и уезжают. Ноги не держат, я опускаюсь на асфальт и понимаю, что тело собаки исчезло, осталась лишь лужа крови.
Конечно… отрезают хвост для отчётности в мэрию, а труп сбрасывают в «братскую могилу», смердящее болото в одной деревне, откуда их периодически вытаскивают на еду другие, пока ещё живые собаки. Жители деревни иногда вяло протестуют, сами зная, что ни черта не поможет.
Не знаю через сколько времени я встаю с асфальта. С моих длинных волос вода уже давно не капает, замёрзла, замерла на волосах. Я возвращаюсь домой с жуткой головной болью, тогда ещё не зная, что заработала себе фронтит с долгим лечением и последствиями на всю оставшуюся жизнь.
***
- Отпустите, вы же убьёте его, - я пытаюсь вытащить тщедушного водителя такси из рук трёх амбалов. Амбалы не обращают на меня никакого внимания. Молча, задыхаясь, продолжают бить по голове, почкам, ногам уже не сопротивляющегося молодого таксиста.
Амбалы - парни Немеца Рубо. Я живу в том же районе, где его дом, и постоянно вижу, как машины почтительно останавливаются на своей полосе, пропуская квадратных большебрюшных «мальчиков» Рубо, которым лень проехать ещё 200 метров и они разворачиваются прямо у его дома, на двойной сплошной. И горе тому, кто не успел пропустить их.
Неподалёку магазины, конечная остановка маршрутки, таксисты.
- Они убьют его, помогите же! - я уже плачу.
В 6 лет у меня перед глазами убили человека. В таком же соотношении - трое на одного.
Один из стоящих у такси парней подходит к нам, молча берёт меня за руку и тащит за собой. Через какое-то время амбалы садятся в машину и едут к воротам Немеца.
Несколько парней подходят к лежащему на земле таксисту. В руках у них бутылки с водой. Они подхватывают полумёртвого таксиста, перетаскивают его на тротуар, прислоняют к стене, льют на него воду. Таксис благодарит жестом. Таксист не осуждает парней. Таксист понимает причину их невмешательства.
***
Это мизерная-мизерная часть только моих персональных историй из жизни в «независимой, процветающей, безопасной» Армении времён Кочаряна. У меня таких историй - только моих личных - наберётся на целую книгу. И когда я слышу, что при «настоящем мужике» Кочаряне мы жили в раю и пусть он, родимый, уже вернётся к нам и спасёт, мне очень больно.
Я не ненавижу желающих возвращения этого любителя сафари и лишения жизни неугодных ему, не удаляю из друзей - ни в реальной, ни в виртуальной жизни, но мне вас ужасно больно слушать.
Такое ощущение, будто удаление информационной памяти - не вымысел сценаристов фильма «Вечное сияние чистого разума», а самая настоящая реальность, которая произошла с вами. Мне так больно, что я трачу кучу и без того ограниченных сил, чтобы напомнить, а тем, кто тогда не родился или был слишком мал, рассказать.
Единственные люди, которые мне мерзки, это знакомые, которые свалили из страны во времена Кочаряна и теперь, нет, не вернулись, а с прекрасного далёка ратуют за него, а тех, кто против, обзывают безмозглыми баранами. С ними мне вообще не о чем говорить. С остальными говорю, сколько могу. Задаю вопросы, никогда не получаю ответов и напоминаю, напоминаю.
Работает не всегда, конечно. Потому что мы никогда не выбираем идеологию или систему, мы даже личность не выбираем. Начиная с левоновских времён, мы выбираем «кто угодно, лишь бы не он». Не Левон. Не Серж. Не Никол.
Мне понятна ненависть к Николу. Да что там понятна? Я варюсь и жарюсь в ней, разрушая этим себя лишь. Но мне хоть убей, непонятно, что Левон, Серж и Робик не стоят у вас в одном ряду на той же плоскости ненависти.
«Только Кочарян способен вывести страну из этого положения». Серьёзно? А он вам сказал, куда собирается выводить страну и как?
Кстати, говорят, торк дрожит от одного его имени. Торков сейчас кое-где накопилось порядочное количество, может, свою гонку за кресло «настоящий мужик» прямо там и проведёт? И торков напугает одним своим видом и электората прибавится.
Неужели вы правда не понимаете, что бородатое недоразумение - лишь замыкающее звено в цепи? Что начиная с левоновских времён, все наши горе-руководители планомерно шли к сегодняшнему дню? Кстати, напомнить ещё раз специально для арцахских поклонников Кочаряна, с чьей лёгкой руки «свободный независимый Арцах» плавно выпал из переговоров, касающихся его участи?
Отдельной графой в списке моих недоумений стоят «гордые люди», живущие на границе. С отцовской стороны мои корни из Шамшадина и Сюника, с материнской - из Карса и Гюмри.
Угадайте, какая у меня первая ассоциация со словом Сюник? Вряд ли угадали. Простите, но это Лиска.
А с Гюмри - это Вардан Гукасян.
Как эти двое и их шавки много-много лет унижали храбрых сюникцев и тасибов гюмрийцев, торкам и не снилось. Нужно ли напомнить, во время чьего президентства процветали Лиса и Варданик?
Ещё память цепко хранит заводы, из которых нещадно уносили самые ненужные детали, времена, когда быть инженером или учёным стало не комильфо, а полуграмотные и разбогатевшие на грабежах мужики стали править миром вокруг себя.
Ещё неистовый делёж на бостаны нашего леса, который вырубили дотла во время цуртумута, когда электричества не было, потому что в блокаде же (но как-то у всех был левый свет, а внизу, в долине мы, «холмовые» (Зейтун) наблюдали иллюминацию у строящейся дачи Вано).
Наваждением в памяти остались мальчики, с которыми я играла в детстве, дружила, влюблялась в юности. Не их беззаботный смех остался в памяти, а их истощённые тела, отбитые почки и повреждённая психика по возвращении из «самой боеспособной армии региона». Это если возвращались, а не «самоубивались» во время службы.
«Забрали в Карабах», а особенно «в Ехникнер»… помните, с каким ужасом воспринималась новость? Просто оттуда часто возвращались самыми покалеченными.
А мы что? Сжимали зубы и терпели. Радовались, что зато жив...
В моей памяти куча разных ящиков с воспоминаниями про славные времена и Кочаряна, и Сержа, и Левона. Я сейчас рандомно выдвигаю эти ящики.
И меня один вопрос мучает сильно - когда, в какие времена наша нация была тасибов, храбрая, мужественная, сплочённая, бла бла, если за все 39 лет своей жизни я видела совершенно другое? Да, отдельные личности всегда были, и сейчас есть, но как нация в целом, что я видела всегда - это «где хлеб, там бытие».
Вторая родина армянских хопанчи Россия не даст соврать. И что изменится, если мы будем как носки менять одного президента/премьера на другого? Мы, остальные, останемся прежними же. Как в печальном анекдоте про пулпулаки и Сержа.
И как-то не получается у меня умирать от боли при мысли, что мы теряем родину и суверенность. Разве мы вообще знаем, что такое? Где ж мы раньше были-то, когда родина медленно, но упорно шла к своему развалу? Как сейчас пытаемся предотвратить последний шаг в пропасть? Созданием всё новых и новых коалиций и новых и новых витков в бесконечном круге ненависти друг к другу?
И всё же, правда, спросите вашего харизматичного настоящего мужика, куда и как он собирается выводить Армению? Ведь маленькое неумение задавать правильные вопросы приводит к большим бедам.
И если у кого возникнет вопрос - хорош критиковать направо и налево, а что ты сама предлагаешь, то я предлагаю послать всех на хрен. И бывших, и настоящих. Такого мы вроде ещё не делали, вдруг сработает?
А это Динджик выражает своё отношение к происходящему. Очень правильное отношение, я щитаю.